Twitter Виртуального Бреста Группа в одноклассниках

Дети войны: долг перед ними еще не оплачен

1  Июня 2014 г.  в 17:11, показов: 13102 : История города Бреста


Дети из прифронтовых деревень и партизанских лагерей, из оккупированных городов и местечек. За ними не ухаживали патронажные медсестры из детских поликлиник. Фабричные профкомы не выписывали их родителям талоны на пальтишки и не выдавали путевки в пионерлагеря…

Десятилетний Володя Лукин, родителей которого угнали в Германию. Лишившись крова, мальчик отморозил себе ноги. 1944-й год, полоса наступления 2-го Прибалтийского фронта.
 
А когда в 1944 году пришло освобождение от оккупации и подросли дети войны — их одели в рабочие спецовки. Хватит, мол, сидеть на шее государства. В послевоенные годы эти недомерки-недокормыши возводили гиганты индустрии, развивали сельское хозяйство, создавали научные и культурные ценности. Они обеспечили ту материальную базу, которой ныне пользуемся все мы, современные граждане. Сколько их, детей военных лет, сегодня живет в Беларуси и какую социальную поддержку они имеют?
 
Мальчик в освобожденной белорусской деревне. 1944 г. Фото корреспондента газеты "Красноармейская правда" Михаила Савина.
 
В моем журналистском архиве есть запись рассказа Михаила Ивановича Раковчука, военное детство которого прошло на Гомельщине. Происхождением своей фамилии Раковчуки обязаны родным полесским местам. В Калинковичском районе их деревня Шарейки находится словно бы на острове: с одной стороны — Припять с заливными лугами и богатыми раками старицами, с другой — череда озер и болот с зыбкими мшаниками. В девятилетнем возрасте Миша увидел войну, которая отложилась в его памяти рядом эпизодов.
 
Миша Раковчук. 1947 г.
 
Староста стрелял в немецкого налогового агента

Наш отец ушел на фронт и оставил мать с четырьмя детьми. Я был старший, а после меня — Павел, Катя и двухлетний Ваня. В хозяйстве на мне лежала заготовка дров и сена. Но хотя дел было невпроворот, все же находилось время для игр с соседскими ребятами. Тем более что война поначалу не коснулась нашей деревни.
 
Десяток парнишек, и у каждого прозвище. Меня звали Лойка. Друзья имели прозвища Бабур, Жучка, Кайдаш, Бедный, Чех, Буржуй, Зейда… В лесу под густой елью мы устроили землянку. Буржую, у которого батька был назначен старостой деревни, поручили взять коня с телегой, чтобы вывозить землю подальше от раскопа. Вход в землянку, накрытую дерном, замаскировали ветвями.
 
Однажды собрались, рассказываем байки и вдруг слышим неподалеку: шум, топот, затем — выстрел… Мы дождались пока все утихнет, вылезли из укрытия, а мимо проходит староста с пистолетом в руке. Предупредил нас, чтобы мы в это сховище больше не приходили. Оказалось, староста стрелял в немецкого налогового агента. Так мы узнали, что батька Буржуя действовал по заданию партизан.
 
Полицаи приехали на чапаевской тачанке

Немцы в деревне бывали редко, чаще наведывались словаки и мадьяры. Люди по-настоящему боялись только мадьяр и полицаев из Юровичей, где до войны был сельсовет. Полицаи приезжали на тачанке с пулеметом — совсем как в кино про Чапаева. Мы с ребятами посовещались и решили, что тачанка все же не чапаевская, а бандитская.
 
Однажды утром я, как обычно, собрался загнать овец на островок между озерами. Мать вдруг говорит:
 
— У нас в деревне власовцы.
 
Вижу в окно: идут к нам двое в немецкой форме. (Очевидно, что "власовцы" в данном случае — это условное название коллаборационистов, такое же, как, например, "бандеровцы". Подразделения собственно генерала Власова на территории Беларуси не действовали. — Прим. ред.) Потребовали молока. Мать вынесла гладыш, а мне украдкой шепчет: "Овцы". Я все понял, выскочил из дома и погнал овец огородами. Один власовец заметил это, но следом не побежал, а вскинул винтовку: "Стой, стрелять буду!" Я его не послушался — жалко овец. А сам оглянулся и вижу: кладет власовец винтовку на забор, чтобы лучше прицелиться. Я пригнулся и еще быстрее погнал овец. Но выстрела так и не раздалось.
 
Оказывается, мать выбежала следом, схватилась за винтовку — не дала выстрелить. Власовец ударил ее прикладом в грудь. На крик прибежал наш дядька Петро, начал стыдить власовца, что на бабу и дитенка руку поднял. Досталось и дядьке Петру.
 
Показались советские разведчики

Линия фронта подошла вплотную к деревне. Двоюродный брат Леня ушел с партизанами к нашим. Я тоже хотел с ним, но мать не пустила. А через день со стороны деревни Прудок пришли немцы. Через канаву, соединяющую озера, гатят переход.
 
Мы с другом Зейдой стали обсуждать, как сообщить нашим, что немцы в деревне. Но этого не пришлось сделать: через три дня со стороны деревни Грады послышались крики "Ура!". Слава богу, наши! И… все затихло. А по деревенской улице снова едут немецкие машины. Селяне толковали между собой, что это лишь показались советские разведчики.
 
Немцы закрепились в деревне, начали гонять людей на рытье траншей. Наша артиллерия вела обстрел со стороны Фабиановки. Как-то снаряд попал в телегу с немцами и разворотил ее так, что части тел — людские и конские — висели на придорожном дереве.
 
Из телогрейки пулями вырвало вату

Зимним утром немцы стали выгонять людей на улицы. Пошли слухи, что из фронтовой зоны всех выселяют. Мы стали прятать какое осталось добро. Я закопал в сарае самовар с документами (его потом так и не нашли), спрятал в погребе отцовский полушубок. За ним я вернулся, когда немцы погнали людей. Эта овчина спасла нас потом в лесу.
 
К матери подошел старик-односельчанин: "Степанида, мы собираемся уйти по зарослям в лес. Соглашайся с нами. Неизвестно, куда нас ведут и что ждет". Колонна была длинная, немцам трудно было ее контролировать и, улучив момент, мы ушли в лес. В лощине остановились на ночлег и там же провели около двух недель. Слышали, как где-то в стороне пели немцы — справляли Рождество.
 
Собранные наспех харчи закончились. Кормились отваром из почек деревьев. Голод мучил страшно. Появились мертвые, первыми не выдерживали старики и младенцы.
 
Дома же в кадушке у нас был спрятан овечий окорок. И я решил пойти за ним: или тут с голоду помру, или убьют — какая разница!
 
Когда шел по деревне, то немцы меня не трогали, я беспрепятственно забрал окорок. Но на обратном пути, когда переходил озеро, по мне стали стрелять. Звук фрицевского пулемета "эмгэ" я к тому времени научился различать. Пули выбивали осколки льда прямо из-под ног. Из бока телогрейки и из рукава пулями вырвало вату. Меня чудом не задело.
 
На окорок, что я принес в лагерь, сельчане накинулись, как безумные, но дед успокоил их и поделил окорок на всех, а нашей семье достался больший кусок.
 
Холодная рука из крышки погреба

Не помню, который был день пребывания в лесу. Вдруг появляются немцы — с бляхами фельджандармерии на груди и с собаками.
 
"Партизанен, партизанен!" — и погнали нас на дорогу. А там целый обоз людей. В дальней деревне Скригалов загнали всех в большой сарай. Закрыли. Шум стоит, плач. Что немцы хотели с нами сделать, не знаем. Однако ночью вплотную приблизились наши войска, и немцам было уже не до нас.
 
Куда идти дальше, что делать — не знаем. Одна старуха посоветовала идти до соседней деревни Есенцы — вроде там можно пристроиться. На следующий день я и еще один такой же бедолага вернулись в Скригалов искать пропитания. Заходим в дом, а там никого, только по полкам пустые банки стоят. Выходим в сени — видим люк погреба. Руками не открыть.
 
Нашли ломик, подняли крышку. Я держу ломом крышку, а мой приятель просовывает под крышку руку, чтобы откинуть ее, и вдруг как закричит с испуга! Бросили мы крышку и ходу. Оказывается, чья-то холодная рука из погреба схватила его за пальцы. Вернулись домой ни с чем.
 
Пошел по домам просить пропитания

Февраль сорок четвертого. Я заболел тифом, пролежал без памяти дней пять, но спасла хозяйка дома. Однажды просыпаюсь утром — вижу, как наши солдаты ходят. Вот мы и освобождены. Погрузили нас в машину и повезли в Мозырь. К вечеру того же дня нас подселили в комнату к какому-то старику. А наутро я взял котомку и пошел по домам просить пропитания. Кто даст кусок хлеба, а кто — пинка под зад. Дня через три нас прикрепили на довольствие к полевой кухне, дали котелок и солдатскую ложку. Но уехала фронтовая часть, и кончилось наше питание. Как быть дальше? Мама говорит: "Пойдем в Шарейки. Может, там что осталось, да и родня поможет". Нашел я старые санки, увязали мы на них пожитки, сверху посадили малыша Ваню и двинулись по рыхлому льду через Припять.
 
В Шарейках нас встретило пепелище родного дома. Хата бабушки, что напротив, осталась стоять, но потолки, полы ободраны, дверей нет, печь разрушена, окна вынуты. Пошли мы жить к маминой сестре Татьяне. Надо искать пропитание. Ходили с мамой на картофельное поле, из-под снега выкапывали мерзлую картошку — мама из нее давила крахмал и пекла лепешки. Еще старший сын Татьяны смастерил жернова, на них мололи ячмень, а из получившейся дранки пекли блины.
 
Что осталось от хлопца — принесли домой в одеяле

Пришла весна, мы ходили разбирать блиндажи, где размещался немецкий госпиталь. Там было много оставлено бинтов, ваты, разных склянок. Доски от разобранных блиндажей я возил на тачке к бабкиной хате. Кое-как отремонтировали: спасибо соседу, который наладил печь, установил двери и окна.
 
Осенью открыли школу, и я пошел в третий класс. После школы пас овец. Вокруг деревни много было окопов и траншей, где мы находили боеприпасы. Огород и выгон были заминированы. Нашему саперу тут оторвало ногу. Мы с товарищем Зейдой принесли его в хату. Солдата знобило. Если бы ему перетянуть ногу жгутом, то, может, он и остался бы жить, но мы этого не знали…
 
Как-то ребята набрали гранат и по команде начали метать их из траншей. В деревне поднялась паника: "Опять немцы наступают". Люди бежали из деревни, а батька Кайдаша гонял нас костылем. В другой раз собрали противотанковые мины, заложили в воронку и взорвали. Нас засыпало землей, оглушило, а в деревне повылетали уцелевшие окна.
 
Как-то после школы наш приятель по прозвищу Жучка зовет: "Пошли рыбу глушить". Товарищи отказались, и он ушел один. Спустя полчаса слышим взрыв. А потом с криком бежит его мать. То, что осталось от Жучки, принесли домой в одеяле.
 
Солдат с "Казбеком" оказался моим отцом

Весной сорок пятого бригадир собрал подростков, дал нам косы и отправил на луг за первой травой. За мной закрепили лошадь — трофейного тяжеловоза. Сначала научился бороновать, потом окучивать картошку.
 
Война закончена, а от отца нет вестей. Наконец получаем письмо из Кисловодска, где он лежал в госпитале.
Летом встречаю на улице солдата с вещмешком. Тот пристально посмотрел и спрашивает:
 
— Ты — Миша?
 
— Да. А вам что за дело?
 
Солдат заплакал, глянул на наше бывшее селище, взял меня за руку и повел в бабкину хату. Сидим, смотрим друг на друга. Приезжий закурил и меня угостил "Казбеком". На стене висели фотографии, среди них был и отец в военной форме. Смотрю я и сравниваю: похож ли?.. Ладно, думаю, вот придет мать с работы, и тогда ясно будет.
 
Солдат, покурив, снимает с себя гимнастерку и нательную рубаху, чтобы умыться. Смотрю, на спине у него словно бы дыра, затянутая пленкой. Дышит, а пленка двигается — след от пули, которая насквозь пробила легкое. Пришла мать и с порога: "А божечки — Иван!"
 
Тут уж сомнения развеялись, что это мой отец.
 
Вот такие воспоминания мальчика военного времени. Какие его заслуги перед Великой Социалистической Родиной? Ну да, работал в колхозе весной сорок пятого… Но к детям нельзя применять меру заслуг, как для взрослых людей, нельзя высчитывать, что они сделали своими слабыми ручонками для Победы. Оценивать надо другое: что государство НЕ СДЕЛАЛО, не смогло тогда сделать для них. А виновата держава, а значит, и все мы, в главном: этих детей оставили на растерзание злому врагу. И долг этот до сих пор не оплачен.
  
Скажем со всей откровенностью: уходит, практически уже ушло поколение ветеранов — взрослых фронтовых бойцов и партизан. Но у нас всегда были и будут категории людей, которым должна адресоваться особая забота. Такова наша мораль, так мы социально организованы, что извечно выделяем десятину для слабых и пострадавших. Это примета здорового гуманного общества.
 
Слепые подростки на военной дороге. Фото корреспондента "Красной Звезды" Д. Минскера.
 
Думается, что настало время, когда в полной мере, на государственном уровне следует озаботиться поддержкой не только бывших фронтовиков, но и детей военных лет. 
 
Сравним: в 2004 году Верховная рада Украины приняла Закон Украины "О социальной защите детей войны", тем самым депутаты предоставили льготы людям, которым на 2 августа 1945 года не исполнилось 18 лет. Устанавливалась государственная социальная поддержка детям войны в виде пенсии, ежемесячного пожизненного денежного содержания или государственной социальной помощи. Да, выполняется этот закон плохо, о чем постоянно говорится в украинских СМИ. Но все же это хоть что-то. А что у нас?
 

В Беларуси в недавние годы принимались, например, решения о поддержке детей, оставшихся без родительской опеки. Очень хорошо! Но думается, что фоном к исполнению постановлений о современных сиротах должны стать и решения о детях войны. Держава тогда в полной мере проявит свою силу, когда сквозь поколения проведет сплошную линию социальной заботы.

Сергей Крапивин, 




Система Orphus